Шинджи требуется время на то, чтобы решиться на эту вылазку в Генсей. Он не перебирает в голове варианты, не прикидывает все «за» и «против» - просто заранее знает, что его ждет. И если Лав, Лиза и Хаччи могли принять факт его возвращения, хоть и не понять причин, то Хиори понимала все – но принять точно не могла. Может, со временем – его у них снова было слишком много. После заключения Айзена часы запустили новый отсчет и новую жизнь; Шинджи иногда задумывался, бессмысленно рассматривая мощеные сейрейтейские улицы – там, под толщей земли, был он. Кажется, можно было даже почувствовать, но было удивительно все равно.
Время смыло ненависть.

Он почувствовал это еще в Генсее, задолго до Зимней Войны. Эмоции засохли плотным панцирем, закостенели – мертвые и безразличные – и осыпались трухой, оставляя приятную пока пустоту. Осталась тоска, но справиться с ней можно легче легкого – так Шинджи думал. А еще остались те, кто справиться с болью так и не смог – осталась Хиори.
Шинджи чувствовал себя… Немного обязанным. Тогда, сто лет назад, он четко осознавал свою вину за то, что произошло памятной ночью – не уследил, не успел, оказался слишком беспечным. Свое собственное несчастье не казалось таким ужасным по сравнению с чужим – Шинджи знал, что сможет справиться с тем, чем стал. Это была его ноша – он ее, в какой-то мере, заслужил. Все остальные же оказались не более чем виновниками обстоятельств, попавшими в водоворот событий по его вине – и Шинджи чувствовал ответственность за это. Ему всегда приходилось быть чуть сильнее, чуть увереннее и чуть улыбчивее всех остальных – может, это его и вылечило. Шинджи не позволял себе поблажек – скалился так, что трещали уголки губ и всегда высоко поднимал голову. С самого первого дня; он не мог иначе. Кому-то из них это помогло так же, как и ему; кому-то, но не всем. Они стали друзьями, но все осознавали, что объединяет их только общая цель, после выполнения которой дорожки могут и разойтись. Были еще и воспоминания, но когда они являлись весомым доводом для того, кто имеет четкое предназначение и возраст, давно переваливший за две сотни лет?
Воспоминания хорошо хранить на сердце и изредка давать им возможность вернуть тебя в теплое, беззаботное время. Но жить у них на поводу никак нельзя.

Шинджи выполнил долг, смыл с себя вину и вернулся в Готей, потому что четко понимал зону своей ответственности. В Генсее он чувствовал себя человеком – флиртовал с молодыми девчонками и ходил на рейвы; напивался в барах и кричал во всю глотку на бейсбольных матчах. Обманывать себя было приятно – вот ты, живой, такой же, как и все вокруг. Шумный, со стучащим в висках пульсом, и теплыми ладонями. Даже гигай ощущается как настоящее тело и в этом нет никакой заслуги Урахары Киске – только собственного внушения. Обманывать себя было приятно – но это не могло продолжаться вечно. Шинджи понимал кто он и именно поэтому вернулся – он отдал все долги. Он должен делать то, для чего все еще жив; нет иных смыслов.
Даже если все еще остались те, кому он так и не смог помочь. Впрочем, он ведь не убрался на другой конец света, верно?

Изначально, Шинджи хотел захватить с собой Кенсея или Роуза – для моральной поддержки. Оба отмазались делами в отряде; Кенсей предложил взять Маширо, но Шинджи на это только криво улыбнулся и вежливо отказался; Маширо лучше оставлять при ее капитане. И, в общем, даже цель визита у него была, вот только с ней Шинджи себе лукавил. Ну да, он хотел посоветоваться по поводу своего лейтенанта, но помимо этого еще и здорово соскучился. Все-таки, они были достаточно близки – и с ними, и с ней. Особенно с ней.
Сенкаймон захлопывается – Шинджи чувствует, как Хаччи приоткрывает барьер, когда цепляется пальцами за ручку амбара. Конечно, они уже обо всем знают – иначе и быть не может. Шинджи устало вздыхает, оправляя плечи капитанского хаори и приоткрывает дверь, входя внутрь. Ангар встречает его знакомым, чуть затхлым запахом и гулкой тишиной; воспоминания наваливаются, стискивая голову – стоит определенных усилий не поддаваться им.
Как и следовало ожидать, на пороге его никто не встречает – ну конечно, еще бы они понеслись сюда, чтобы сказать ему привет. Шинджи чувствует всех четверых, но решает, что со всеми кроме Хиори поговорить можно и позже – в конце концов, он здесь по делу. И даже звонил им на прошлой неделе.

- Я тоже рад вас видеть! – кричит он во всю глотку, - Так здорово, что вы отложили все свои безумно важные дела и вышли поздороваться со мной, черт бы вас побрал!
Нет, серьезно, это ведь даже не смешно.

Грязноватый коридор – видимо, «убирался» Лав – знакомый ряд одинаковых стальных дверей. Многие помещения так и остались неиспользованными; вайзарды всегда были неприхотливы и не стремились обустроить свое жилище так уж тщательно. Понимали, что это временное пристанище – ну, или хотя бы надеялись на это.

Шинджи приоткрывает дверь в комнату Хиори, натягивая на лицо самое беззаботное выражение из всех возможных; наблюдает за полетом какой-то тряпки и медленно меняется в лице, когда понимает, что это.
- Хиори, твою мать! – Шинджи замечает, что у нее покраснели глаза и от этого сжимается сердце, - Это че, блядь, моя любимая футболка? Ты где ее взяла? Ну и получишь ты у меня, дрянь мелкая!

Он больше придуривается, чем действительно злится – пытается сгладить возможную неловкость от встречи. Вернуть все в привычное для них русло – хотя бы сейчас. Мог ли он сделать для Хиори больше, чем уже сделал? Мог ли вылечить то, что болит? Очевидно, что пока она не захочет отпустить то, что так ее мучает, ничего не выйдет – но как с этим помочь? Рыться в чужой душе многим сложнее, чем разбираться в собственной; темнота и минимум ответов.
Если бы он остался рядом, что бы это изменило?

- Я, вообще-то, пришел поговорить, - Шинджи вскидывает голову и угрожающе скалится, аккуратно подходя ближе, - Но раз ты тут портишь мои вещи, то придется начать с воспитательной минуты.
Он быстрым, ловким движением выхватывает подушку из-под чужой головы, чтобы тут же огреть ею по спине. Вряд ли сильно ощутимо – в отличие от Хиори, которая никогда не соизмеряла силу, Шинджи едва ли был серьезен во время их потасовок. Он всегда о ней заботился и они оба это знали. Восприняла ли Хиори его уход как предательство? Вполне возможно. Но ведь она знала Шинджи лучше всех, могла же, в конце концов…
Или на это тоже требуется время?

Шинджи ждет удара и получает его – точно, как по расписанию. За все долгие годы знакомства он не позволил себе уклониться ни от одного, хотя мог бы сделать это с легкостью. На этом, каким-то образом, строились их отношения – он позволял Хиори выплескивать свои эмоции, а она всегда была с ним честна.  Наверное, честность в их отношениях была самым ценным фактором; они оба умалчивали только самые личные вещи. Не так уж со многими можно было быть настолько честным – до выкорчеванной  с корнем боли, до развороченных ран, до воспоминаний, которых касаться неприятнее всего. С Хиори это было почему-то удивительно простым – и так и стало привычкой.

Шинджи не назвал бы себя легким человеком. Он был восприимчив к своим собственным эмоциям и часто мог уйти в себя с головой; мог быть резким, неприятным, отталкивающим. Нередко становился совсем колючим, резал мерзкой улыбкой и хмуро щурился, сутуля плечи и бросаясь короткими, ядовитыми фразами. Мало кто знал его таким – слава Богу, думал сам Шинджи – но в Генсее, после первых тридцати лет, эти черты стали проступать все отчетливее. Шинджи тонул в собственной бессильной злобе и становился все сварливее; упорство, с которым он шел к намеченной цели, стало злым. И у Хиори – только у нее – получилось с ним таким совладать. Всегда получалось. Она не боялась раздраженного взгляда и недовольных слов – хмурилась в ответ и со всей силы заезжала с ноги в живот; это помогало. Вряд ли она знала, что сыграла не последнюю роль в том, чтобы помочь Шинджи продолжить верить – и вряд ли он бы когда-нибудь ей об этом сказал. Они вообще редко говорили о чувствах, о долге, о том, как важно быть рядом – больше понимали без слов. Шинджи помнит единственный раз: Хиори тогда будила его после дичайшего похмелья. Нужно было сделать какое-то жутко важное дело, а вставать не хотелось никак – она стаскивала его с узкой кровати, лупила по спине и выла как безумная. Шинджи тогда и ляпнул что-то вроде: «хреново бы мне без тебя было». Вроде как – в шутку, но на самом деле серьезнее некуда.
Вряд ли она это запомнила.

Он стучит указательным пальцем по подошве занесенного для удара тапочка и криво ухмыляется, поводя плечами. Всю напускную беззаботность стирает вмиг, будто кто-то провел ладонью по запотевшему стеклу; Шинджи опускает голову и отходит, горбясь. Приятно нырнуть в воспоминания, конечно – но и о деле забывать не стоит.
– О моем лейтенанте, – говорит он спокойно, с прищуром разглядывая повисшую на люстре футболку. – Хинамори Момо.

Шинджи прячет ладони в рукавах капитанского хаори и делает шаг – и еще один, и еще. Он неторопливо двигается от одного угла комнаты к другому, перекатывая мысли в голове – так легче думать и легче говорить. Айзена, кстати, эта его привычка всегда раздражала – Шинджи хмуро улыбается сам себе. Ну надо же, не может не вспомнить об этом ублюдке.
– Наверное, ты слышала. Она была лейтенантом Айзена и он нехило поковырялся у нее в голове, а после и вовсе чуть не пришил. Девчонке пришлось несладко, – наконец он останавливается у маленького, зарешеченного окна, – Но она, знаешь, как ты – упорная. Встала на ноги, продолжила жить дальше. Нашла для себя какую-то цель. И…
На секунду Шинджи прикрывает глаза, пытаясь сформулировать мысль. Он видит Момо – непривычно рассеянную, уставшую, задумчивую. Такую, какой она и стала его беспокоить. Забавно – он опять сомневается в своем лейтенанте, ну и шутки. Правда, ситуации все же разные – Соуске хотелось вывести на чистую воду, а Момо – помочь. И в этот раз у Шинджи должно было получиться хоть что-то.

– …и в последнее время с ней происходит что-то странное, – заканчивает он, задумчиво морща нос. – Это не дает мне покоя.